katehon@mail.ru

АРХИВ






Константин Великий
(М., Вече, 2011)



Альманах
"Северный Катехон"II


Энциклопедия
"Россия: Православие"

Философская карта Арбата. Дом Лосева

















Аркадий Малер


Оправдание теологии

Отказ включить теологию в реестр официальных академических дисциплин со стороны руководства РАН свидетельствует, прежде всего, о глубоко советской инерции мышления наших чиновников от науки. Для них “теология” – это какая-то фантастика, к тому же, не “прогрессивного” характера типа уфологии и эволюции дельфина в человека, а абсолютно архаичного и потому “мракобесного”. Разумеется, далеко не все ученые согласны с этим восприятием, которое само по себе отдает настоящей регидностью, особенно ученые-гуманитарии, многие из которых вот уже двадцать лет сами занимаются теологическими исследованиями. Но их интеллигентный голос на данный момент оказался не услышанным, да и о какой теологии можно говорить, когда даже такой культурологический курс как “Основы православной культуры” до сих пор воспринимается Министерством образования как нечто экзотическое?

Что конкретно не понимают эти чиновники? – они не понимают, что такое теология и зачем она нужна. Ну что же, такие вопросы необходимо регулярно прояснять, насколько бы ответ на них не казался нам очевидным. В первую очередь, наши чиновники от науки должны усвоить одну простую истину: теология – это не какая-то новая наука ХХ или XXI века типа синергетики, а одна из самых старых наук в истории развития академического знания в Европе. Наличие факультета теологии или, по крайней мере, кафедры теологии в гуманитарном вузе – это неотъемлемая составляющая системы академического образования в классической европейской традиции, которая прервалась в нашей стране в 1917 году, в связи с чем о самом значении слова “теология” советским ученым иногда приходилось только догадываться. Между тем, первый же европейский университет, а именно Парижский, известный нам как Сорбонна, сам возник из корпорации профессиональных теологов в 1150 году, а когда в 1213 году он разделился на факультеты, то первым и главным факультетом стал именно теологический. Напомню, что средневековые университеты имели три высших факультета, в соответствии со сферами человеческого бытия – медицинский, юридический и теологический, и эта дисциплинарная матрица сохраняет свою структурообразующее значение до сих пор. Именно из теологического факультета впоследствии обособился философский и даже подменял его, но из этого вовсе не следовало, что большинство философов были выходцами из философского факультета. Такие имена первого ряда европейской философии как Гегель, Шеллинг, Кьеркегор, Брентано, Хайдеггер и другие закончили именно теологический факультет, и это было совершенно естественно, хотя бы потому, что теологическое образование всегда было одним из самых престижных.

В России университетская теология так и не состоялась, поскольку секулярная политика петербуржской эпохи отождествила теологию с чисто внутрицерковным учением, а Синод хотел монополизировать всю богословскую сферу. Поэтому при открытии Московского университета в 1755 году среди трех необходимых факультетов вместо теологического сразу появился философский, и, к великому сожалению, нельзя сказать, что это радикально способствовало развитию серьезной “профессиональной” философии в России XVIII - XIX веков. В итоге теология стала исключительной привилегией Духовных академией, а поскольку хорошее теологическое образование иногда дает человеку более солидную гуманитарную подготовку, чем философское, то выпускники этих академий зачастую знали Канта и Гегеля лучше, чем “профессиональные философы”. Если не считать такие “западные” университеты как Туртуский (Дерптский) и Варшавский, то можно сказать, что факультетов теологии в Российской империи не было. На сегодняшний день абсолютное непонимание чиновниками от науки того, что такое теология, мешает создать не то, что соответствующие факультеты, а хотя бы кафедры.

Основное возражение против введения теологии в вузах, равно как введения ОПК в школах, сводится к известному тезису о том, что по Конституции РФ – это светское государство, и поэтому вводить на бюджетной основе религиозные предметы в системе общего образования недопустимо. В сотый раз приходится повторять банальности, которые чиновники от образования не хотят слышать: и теология, и ОПК – это НЕ религиозные предметы. Религиозные предметы – это дисциплины, которые необходимо изучать в рамках конкретных религиозных культов. Например, православная литургика – это дисциплина, изучение которой предполагает конфессиональную принадлежность человека к Православной Церкви. Из этого не следует, что православную литургику не могут изучать не-правосавные люди, но из этого точно следует, что она не может быть обязательным предметом в светском вузе, а государство совершенно не обязано финансировать соответствующие курсы в светских учебных заведениях. Но в том-то всё и дело, что как ОПК, так и теология – это светские гуманитарные предметы, как бы это ни было удивительно для наших оппонентов. Наследники советской идеологии исходят из принципиально ложной посылки, что если предметом исследования является нечто сомнительное и неочевидное, то само исследование становится невозможным. Поэтому в советское время в довольно печальном состоянии находилась такая наука как религиоведение, поскольку сама сфера религии казалась советской власти чем-то сомнительным. Как рассуждает человек, “произошедший от обезьяны”: если Бога нет, то любая религия бессмысленна, а раз религия бессмысленна, то и изучать ее бессмысленно. Но ведь если продолжить эту порочную логику, то на этом основании можно поставить под сомнение практически всё гуманитарное знание, поскольку оно касается не объективной реальности, а сферы произвольного человеческого творчества. Зачем изучать “Илиаду” и “Одиссею”, если их содержание может быть абсолютно фантазийным и даже существование их автора, Гомера, ставится под сомнение? Это крайний вывод из той мировоззренческой традиции, которая узурпировала научное знание во второй половине XIX веке и влияние которой сохраняется до сих пор, а именно – позитивистской традиции. В то же время, эта традиция претерпела колоссальный кризис уже в начале ХХ века и окончательно потеряло статус мейнстрима в конце столетия, хотя для наших чиновников это может быть неизвестно. Не то, что специальные теологические вопросы, а просто общие философские вопросы были объявлены позитивистами “псевдопроблемами”, а если сама философия ещё имела дальнейшее право на существование, то только на основе точного, опытного естествознания. Следовательно, позитивистская логика, в конечном счете, упраздняет не только теологию, но и любую гуманитарную сферу, начиная с философии.

Однако, в обсуждении научного статуса теологии и философии действительно есть очень много общего, и, как это не покажется странным на первый взгляд, по этой части теология оказывается в лучшем положении, чем философия. Люди, отказывающие теологии в научном статусе только потому, что предмет ее исследования неочевиден, тем более могут предъявить этот упрек философии – ведь если существование Творца остается реальностью для большинства жителей планеты, то уж реальность философских понятий признается даже не всеми философами! Советская власть терпела университетскую философию только потому, что она воспринималась как пролегомена к идеологии, идеологии марксизма-ленинизма, и за пределами этой идеологии объявляла любую философию лживой. Сегодня официальной идеологии нет, и поэтому сама институция философского образования и исследования оказывается в подвешенном состоянии, и любой чиновник может задать вопрос, – а зачем нам “факультет философии” и “институт философии”, если они ничего существенного не исследуют, если философия – это “не-наука”? По этому поводу лично я честно констатирую объективный факт: философия – это, действительно, не наука. Сама по себе философия, философия как таковая, – это не наука по очень простой причине: потому что уровень конвенции по любому вопросу в философии чрезвычайно низкий, никаких всеобщих законов, методов и предметов исследования в философии не существует и никогда не существовало, и с каждым веком эта анархия только усиливается. Когда кто-то говорит о “законах философии”, то он имеет в виду не законы философии вообще, как можно говорить о законах математики или геометрии, а о законах, принятых в рамках конкретных философских теорий. Самый известный пример – это “законы философии” по Ленину, которые зубрили все студенты советской эпохи. Ленин считал, что философия это наука, потому что под философией он имел в виду систематическую философскую традицию, эволюционирующую на пути от Аристотеля к Марксу, то есть ту философскую традицию, которая воспринимала себя как наука и где можно было говорить о каких-то “законах философии”. Отсюда возникли те самые “законах философии”, которые может вспомнить даже любимая Ильичем кухарка, когда-то обучавшаяся в старших классах советской школы. Только нужно иметь в виду, что сам Ленин, конечно, никаких “законов философии” не производил, а лишь повторял их за Марксом, который, в свою очередь, повторял их за Гегелем с его “диалектикой”. Поэтому, когда средняя советская кухарка или чиновник от образования думали, что философия это наука, они исходили из того, что там есть какие-то “законы”, якобы придуманные Лениным, а на самом деле Гегелем – “законы”, принять которые можно только в том случае, если мы принимаем само гегельянство. Соответственно, то, что в советское время называлось философской наукой, было лишь конкретной философской теорией, которая сама себя объявляла научной. Сегодня же такой всеобщей философской теории нет и поэтому к институции философской науки возникают неизбежные и вполне обоснованные претензии.

Так вот, в строгом отличие от этого невнятного состояния философии, теология как раз остается настоящей наукой, поскольку уровень конвенциональных установок в теологии, в отличие от философии, весьма высок. История становления теологической дисциплины за две тысячи лет существования Христианства в Европе породила довольно стройную систему методов и предметов исследования, так что, в отличие от философии, профессиональные теологи существенно ограничены в своем интеллектуальном произволе. Само слово “теология” уже предполагает принципиальную тематическую ограниченность этой дисциплины – это “наука о Боге”, и вокруг этой основополагающей темы выстраивается все содержание теологической дисциплины. Поэтому, если кто-то отказывает такой конкретной дисциплине как теология в научном статусе, то уж такой дисциплине как философия, тем более, придется отказать в любой институционализации.

Таким образом, именно как наука теология имеет существенные преимущества перед философией, но вовсе не поэтому теология должна быть введена в систему вузовского образования. Мы все-таки должны признать, что подобное описание этих дисциплин слишком общо и в действительности не тождественно тем предметам, что сегодня преподаются в европейских и российских университетах. А что тогда сегодня называется философией и теологией? Ответ предельно прост, но он не очевиден тем людям, которые непосредственно не занимаются этими сферами. Когда человек с улицы приходит в тот же Институт философии РАН, он думает, что здесь изучают нечто типа смысла жизни. Равным образом, когда такой же человек приходит на теологический факультет какого-нибудь немецкого вуза, он предполагает, что там изучают Бога и окружающих Его престол ангелов. В косвенном отношении этот человек, конечно, прав – философ познает смысл жизни, а теолог Бога, но профессиональная институция философии и теологии, и в качестве НИИ, и в качестве факультета, занимаются несколько иной проблематикой.

Дело в том, что познание Истины, и как смысла жизни в философии, и как открытие Бога в теологии – это всегда личный, индивидуальный путь и он никогда не происходит на коллективном, и, тем более, институциональном уровне. Задача институции в данном случае – это не открыть человеку Истину, а дать ему необходимые знания, накопленные в истории человечества и позволяющие ему самостоятельно определиться в этих вопросах. Поэтому Институт философии исследует не философские проблемы, а саму философию, то есть то, как исследовались соответствующие проблемы философами всех стран и во все времена. Поэтому Институт философии адекватнее было бы назвать Институтом “философоведения”, а также и научные степени давать не за “философию”, а за “философоведение”. Это может звучать смешно в силу неуклюжести самого слова, но смысл именно в этом – научная институция не изучает предельные проблемы бытия и познания, она изучает то, как эти проблемы изучали другие люди. Здесь можно привести прямую аналогию с различением литературы и литературоведения: в Институте литературы, и как в НИИ, и как в известном вузе, не пишут романы и стихи, там лишь изучают то, как писали романы и стихи другие люди, и на этом основании накопляется, систематизируется и развивается необходимое профессиональное знание, позволяющее современным авторам не “открывать велосипед”, а писать романы и стихи так, чтобы за ними стояла многовековая традиция развития мировой литературы и они могли быть правильно оценены образованной частью населения. Тем же самым занимается профессиональная философия – исследованием мирового философского наследия, позволяющим выработать необходимую философскую культуру, в условиях которой возможно становление ответственной философской мысли. Можно только представить себе, как много скучающих проходимцев освободили бы от своего навязчивого присутствия философские институции, если бы им вовремя объяснили, что здесь занимаются не философией в собственном смысле слова, а “философоведением”, подобно тому как в Институте литературы занимаются не литературой, а литературоведением.

Точно такая же ситуация сложилась с развитием теологии как университетской дисциплины – это не столько теология, сколько “теологоведение”. На курсе теологии никто не рассказывает студенту, кто такой Бог, где Его найти и как Он выглядит – там рассказывают о том, как отвечали на эти вопросы богословы в истории человечества, какие в связи с этим складывались позиции, как они связаны и чем они отличаются, а студент получает возможность на основании этого интеллектуального опыта совершить свой собственный мировоззренческий выбор. Таким образом, люди получают систематическое знание о развитии богословских представлений, что существенно повышает уровень их богословской культуры, равно как философский факультет повышает уровень философской культуры. Именно в этом состоит воспитательная, гражданская миссия этих факультетов, и если мы хотим считать себя цивилизованной страной, то мы не можем не способствовать развитию профессиональной философии и теологии как в системе Академии Наук, так и в системе высшего образования. Развитие теологической институции определяющим образом влияет на духовную атмосферу общества, задавая необходимые планки и критерии религиозной культуры, что, может быть, и не влечет с собой, с неизбежностью, скорое воцерковление, но, во всяком случае, останавливает влияние духовного варварства и различного рода деструктивных сект и лжеучений, которых так много развелось в постсоветские годы нашей истории.

Аналогичную роль, хотя гораздо более широкую по содержанию и воспитательным задачам, играет курс ОПК в средней школе, который наши недалекие чиновники не могут отличить от “Закона Божьего”. Следовательно, и вузовская теология, и школьный курс ОПК – это сугубо светские, гуманитарные предметы, которых можно подозревать в миссионерско-катехизаторских целях не более, чем курс истории русской философии или литературы.

Разумеется, неизбежно возникает вопрос о конфессиональной ориентации университетской теологии, ведь речь же идет именно о теологии, а не о сравнительном религиоведении? Сторонники введения теологии в вузах часто спотыкаются на этом вопросе, как будто их с поличным уличают в каком-то преступлении. На самом деле никакой формальной конфессиональной предустановленности в формировании вузовской теологии не существует и не может существовать до тех пор, пока соответствующий вуз остается светским, а я напомню, что, в строгом отличие от Духовных Академий, у нас даже Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет – это светское учреждение. В широком смысле слова университетская теология – это фактически раздел философии, посвященный изучению богословских вопросов, то есть, своего рода “философия Бога” (можно было бы сказать “теософия”, если бы этот термин не был узурпирован известным лжеучением). Так же как есть философия бытия, философия истории, философия права, философия религии и т.д., так и здесь можно говорить о “философия Бога”. Так же как современная антропология в значительной степени выросла из философии человека, попутно оставившей термин “антропософия” за очередным лжеучением, так и теология вырастает из “философии Бога”, как она развивалась всю историю европейской мысли. Но в этом вопросе есть одно объективное ограничение, которое образуется не по чье-то воле, а естественно-историческим образом, само собой, и которое частично уже прозвучало в предыдущей фразе – речь идет об ограниченности параметрами развития именно европейской мысли, а европейская мысль о Боге, как бы широко её не растягивать, это мысль, по преимуществу, христианская. Ну, а какая же ещё? И если мы возьмем всех европейских мыслителей, рассуждающих о Боге, то христиан среди них, конечно, будет абсолютное большинство, ведь о Боге больше любят рассуждать те, кто в него верит. Из этого следует, что в курсе вузовской теологии по необходимости нужно рассказывать и о том, как понимали “идею Бога” и французские “просветители” от Вольтера до Дидро, и левые гегельянцы от Фейербаха до Маркса, и позитивисты от Конта до Карнапа, и даже современные постмодернисты, но в количественном и содержательном соотношении их рассуждения неизбежно окажутся лишь комментарием к той мысли, которая развивалась в лоне Христианской Церкви со времен Апостолов и Святых Отцов до наших дней. Упрекать эту теологию в том, что она, по преимуществу, оказывается христианской – это тоже самое, что упрекать академическую физику в том, что она, по преимуществу, оказалась европейской, а не арабской или китайской. Такова историческая данность нашей цивилизации, и именно поэтому отрицание теологии, не говоря уже об ОПК, в наше время и в нашей стране влечет с собой, по меньшей мере, отказ от наших культурно-исторических основ, если это, конечно, имеет значение для наших чиновников от образования.

В заключение хочу обратить внимание на проблему, которая, конечно, сам по себе никогда не будет для наших чиновников стимулом для введения теологии в системе высшего образования, но для знакомых с историей русской философии она может быть принципиально важной. В развитии гуманитарной культуры Россия оказалась интересной миру, прежде всего, своей Великой Русской Литературой, под которой, в основном, понимается классическая проза XIX-XX веков, и классической музыкой той же эпохи, как правило, симфонической. Влияние России в сфере изобразительного искусства было порядком меньше, но в этом отношении самыми известными были явления раннего и позднего периодов его истории – всемирно известной Русской Иконы и Русского Авангарда начала ХХ века. Что касается философии, то по этой части влияние России оставляет желать лучшего, если, конечно, под философами не разуметь Достоевского и Толстого, совокупное значение которых на Европу затмевает влияние, например, всей английской философии, но не французской и, разумеется, не немецкой. В то же время, если русская философия хоть как-то заметна во всем мире, то именно как религиозная философия, начиная с такого автора как Владимир Соловьев, который, как к нему не относись, был примечателен именно тем, что, в отличие от своих предшественников, стал заниматься не только проблемами внутрироссийского значения, но и проблемами всего мира. Однако, великая Русская Религиозная Философия могла бы быть еще более великой, если бы ее развитие пошло в русле профессиональных “философоведческих” и “теологоведческих” исследований, а не бесконечного обсуждения “религиозных корней русской революции”. На сегодняшний день самые известные русские философы на Западе – это Николай Бердяев, “превративший русскую историю в комикс” (по удачному определению Модеста Колерова) и Николай Фёдоров, который вообще не является философом, а славен исключительно своей идеей воскрешения мертвых посредством технического прогресса. Да, подобная слава напрямую связана с нежеланием западных интеллектуалов видеть в России равноправную “философскую страну”, замечающих в развитии ее мысли только то, что они хотят видеть в ней самой – лубок и комикс, безыдейный и косноязычный, а потому и безопасный. Но вспомним, как часто наши собственные культуртрегеры готовы им в этом подыгрывать, выдавая этот комикс за нечто специфически русское, саму “Русскую Идею” в ее чистом виде. Между тем, в истории русской мысли было всё, – и в частности, как традиция профессиональной философии, так и целые школы академического богословия, но их изучение, в свою очередь, требует специальных философских и теологических знаний, которые не могут быть переведены ни языком комикса, ни даже языком философствующей литературы и публицистики, за которую у нас очень часто выдают саму философию.

Справедливости ради следует сказать, что внутри самой русской религиозной мысли уже произошел принципиальный поворот к систематическому знанию, который совершили основатели т.н. неопатристики – отец Георгий Флоровский и Владимир Лосский, и значение этого поворота было столь велико, что стало фактом и фактором общеправославной интеллектуальной жизни ХХ века. Если раньше греки учили русских богословию, то сегодня сами греки учатся у русских представителей “неопатристического синтеза”. Но дальнейшее развитие ответственной и системной русской философии и теологии невозможно без качественной работы соответствующих профессиональных институций. И если “континентальная” мысль в Западной Европе сегодня коловращается по замкнутому кругу постмодернистской пластинки, а англо-американская мысль уперлась в безысходный тупик иссушенного неопозитивизма, то именно у русской мысли есть шанс обрести для всего европейского человечества то значение, которое в античные времена имела греческая философия, а в XIX веке немецкая. Только для этого нужно обратиться к последовательной, сосредоточенной, долгосрочной работе по институциональному, “школярскому” выстраиванию профессиональной преемственности в развитии русской мысли, о необходимости которой ровно сто лет назад говорили “Вехи”.

Статья опубликована на сайте Rus-obr.ru

 





А.Малер

Круг замкнулся


А.Лидов
Византийский
миф и
европейская
идентичность


игумен
Серапион
(Митько)

Предыстория
Катехона

Секция XX Рождественских образовательных чтений "Соотношение науки и веры" 25.01.2012

Встреча с богословом Александром Дворкиным
26.12.2011

Встреча с публицистом Сергеем Худиевым
25.11.2011



Презентация книги
Аркадия Малера 
"Константин Великий"
3.06.2011



Семинар СИНФО
"Почему религии нет места в современных СМИ?"
12.04.2011




Первый пленум
Межсоборного присутствия.
28.01.2011
.



Встреча
с Нелли Мотрошиловой,
зав. Историко-философского отдела ИФ РАН
8.04.2010



Научный семинар экспертной группы «Соотношение
науки и веры» Комиссии Межсоборного присутствия
по вопросам богословия.
ИФ РАН
25.03.2010



Первое заседание Комиссии Межсоборного присутствия по вопросам богословия. ОВЦС. 24.02.2010



Первое пленарное заседание Синодальной Библейско-богословской комиссии в новом составе. ОВЦС.
8.12.2009



Встреча
с Алексеем Козыревым, историком русской философии, зам.декана философского факульета МГУ
19.06.2009



Встреча
с Модестом Колеровым, историком русской философии, редактором информагенства Regnum
30.05.2008



Встреча
с Петром Резвых, историком немецкой классической философии, доцентом Кафедры истории философии РУДН
28.03.2008




Встреча с Азой
Алибековной
Тахо-Годи.
Ноябрь 2007



Встреча
с Алексеем Лидовым,
византологом,
главой Центра восточно-христианской культуры.
29.06.2007



Встреча Клуба "Катехон"
с иерархами РПЦЗ, посвященная воссоединению Русской Церкви.
18.05.2007