katehon@mail.ru

АРХИВ






Константин Великий
(М., Вече, 2011)



Альманах
"Северный Катехон"II


Энциклопедия
"Россия: Православие"

Философская карта Арбата. Дом Лосева

















Аркадий Малер


Выбор Патриарха

Сильная Церковь не нужна только тем,
кому не нужна сильная Россия

Патриарший Местоблюститель
Митрополит Кирилл

С 27 по 29 января на Поместном Соборе в Москве проходят выборы нового Предстоятеля Русской Православной Церкви – Патриарха Московского и всея Руси. 1 февраля состоится интронизация нового преемника московской кафедры, и в истории Русской Церкви начнется новая эпоха, а если учесть ее реальный геополитический статус, то можно сказать, что начнется новая эпоха во всем всемирном Православии.

Невозможно переоценить значение этого исторического момента. Мы часто говорим подобные слова в отношении президентских выборов, но главу государства мы все-таки выбираем на определенный срок, и уже поколению пост-советской молодежи пришлось увидеть, как в соответствии с законом сменились три президента. Патриарха же мы выбираем – пожизненно, подобно монарху. Впрочем, выбираем не все мы, а только делегаты Поместного Собора, числом более семи сот, но из этого совсем не следует, что все остальные люди никак не могут влиять на этот процесс. Поместный Собор проходит не на безлюдной планете, не в вакууме, и даже не во времена славного и менее славного прошлого, – он проходит в России XXI века, в эпоху агрессивных медиа-кампаний, мобильных телефонов и интернет-блогов, где кто угодно может написать о любом кандидате на Патриарший престол всё, что угодно. Если раньше основное влияние извне на церковные решения могли оказать светские власти, печатные газеты и различного рода политические лобби, плотно взаимодействующие с клиром и разбирающиеся во внутрицерковных проблемах, то сегодня они стали предметом публичного обсуждения со стороны любого более-менее активного человека. Надо признать, что наши архиереи впервые оказались в такой исторической ситуации – а ведь агрессия СМИ и информационные технологии со временем будут только нарастать. Отсюда возникает совершенно закономерный вопрос – какой Патриарх нужен нашей Церкви? В современном обществе по этому вопросу существует бесконечно много разных мнений, как правило, обусловленных сугубо личными туманными представлениями о том, что такое Русская Церковь. И хотя определенный мейнстрим в этом вопросе очевидно намечается, а именно – Патриарх должен быть современным, адекватным, активным кормчем церковного корабля, способным не просто удержать его в бурных водах нашего времени, но и направлять к нужным берегам, крайние точки зрения тоже дают о себе знать, и как это часто бывает, даже сходятся в общем отрицании нормы. Представление о том, что русский Патриарх должен быть современным, адекватным и активным человеком, если Русская Церковь вообще хочет хоть как-то влиять на сегодняшнее общество, само собой разумеется для очень многих таких же современных, адекватных и активных людей, как в самой церковной среде, так и вне ее. Ведь обратная идея о том, что Патриарх должен быть отсталым, неадекватным и пассивным, вряд ли может найти понимание среди вменяемых людей. Однако сегодняшняя православная СУБкультура весьма разнообразна и богата даже такими представлениями. Справедливости ради нужно сказать, что это касается субкультурной специфики практически любой более-менее традиционной религиозной среды во всем мире, но мы обсуждаем именно нашу Церковь, поэтому не будем оправдывать наши проблемы тем, что у кого-то они тоже есть.


Отложенный идеал

Откуда в нашей церковной, а точнее даже, около-церковной среде, могли возникнуть такие странные разночтения в понимании патриаршей власти – предмет долго исторического исследования, но одна причина лежит на поверхности и о ней, наконец, нужно сказать прямо. В отличие от Римского папства, которому пришлось практически в одиночку сопротивляться окружающему миру и поэтому превращаться в отдельное теократическое государство, восточные Православные Церкви всегда находились на территории монархических государств и были как защищаемы ими, так и притесняемы – в зависимости от идеологических предпочтений самих монархов. Не забудем, что все восточные Патриархаты с VII века вообще оказались под властью исламских государств, а Константинопольский Патриархат – с XV века. Так что Русской Церкви в этом плане даже повезло – с XV века мы были единственной Поместной Церковью, свободной хотя бы от исламского ига, но зависимой от государя. У такой зависимости были свои объективные плюсы – православным Церквам не нужно было заниматься чисто светскими проблемами и все основное время можно было посвящать сугубо внутренним церковным делам и мистическому созерцанию. Но это достоинство обернулось и существенным недостатком, а именно – иждивенческим отношением к государственной власти, на которую перекладывалось решение всех внешних проблем, включая даже такую как – воцерковление общества и православную миссию в других странах. История восточно-православной мисси весьма интересна, но мы вряд ди можем сравнить ее с миссионерскими успехами Римской курии – достаточно сравнить количество православных и католиков во всем мире… Поэтому чаемая православная Симфония Властей, остающаяся абсолютным императивном византийско-московской традиции, на деле часто оборачивалась обычным “цезаропапизмом”, когда Церковь полностью зависела от государственной власти, зависела просто потому, что эта власть была сильнее – в конкретно-физическом смысле этого слова.

Идея же Сильной Церкви в исторической православной традиции усваивалась с трудом, поскольку сложно было себе представить её конкретную, материальную реализацию. История Русской Церкви хорошо знает эксцессы такой зависимости – это и эпоха опричнины Ивана IV Грозного, когда царь просто убил Московского Митрополита; это и правление царя Алексея Михайловича, когда царь мог отправить Патриарха в далекую ссылку; это и политика Петра I, который вообще отменил Патриаршество, так что возродить его оказалось возможным только после полного падения самого Царства. Наконец, это семьдесят лет атеистического произвола. Самым опасным результатом такого положения вещей стало абсолютное убеждение многих мыслящих людей в том, что иного не только не будет, но и не должно быть.

Следовательно, если не считать кратковременного периода после Февральской революции 1917 года, Русская Церковь никогда не была свободна от государства и впервые оказалась предоставлена самой себе на длительное время только после 1991 года. То, что Московский Патриарх за эти восемнадцать лет часто оказывался рядом с президентом страны, так что у многих возникла иллюзия “государственной церкви” – это результат личного хорошего отношения президентов Ельцина, Путина и Медведева к Русской Церкви, и никаких гарантий того, что такая условная “симфония властей” будет продолжаться с другими президентами нет: это вопрос политики и только политики. Это вопрос личной религиозной ориентации представителей нашей политической элиты с одной стороны, и с другой стороны – политической активности церковной элиты, и прежде всего, самого Патриарха. Успехи последних двадцати лет – обратимы, никакой гарантии на будущее у нас нет, и поэтому мы должны делать то, что необходимо в этом направлении здесь и сейчас. В данный момент – выбрать Патриарха.

Внешние противники укрепления Русской Церкви, а проще говоря – враги Русского Православия как такового, прекрасно понимают, что давить на церковную среду путем лобовой пропаганды бессмысленно. Они не питают иллюзий о том, что завтра все православные снимут кресты. Но у них есть другой, хорошо отработанный метод – это ослабить Церковь изнутри, путем поддержки в ее среде самых пассивных и неадекватных элементов, и максимально дискредитировать всех тех церковных деятелей, которые реально способствуют миссионерской экспансии православной веры. И они находят эти элементы, обнаруживают встречные настроения среди самой православной паствы и клира, обусловленные какими угодно соображениями, но только не реальными задачами сегодняшней Церкви. Разумеется, такой шанс как выдвижение кандидатов на Патриарший престол они пропустить не могут, и в этом отношении идет серьезная и довольно заметная работа.


Два образа “ духовного изолятора ”

Какие же мифические представления об идеальном русском Патриархе в современной православной субкультуре способствуют этой работе по превращению Церкви в этнографическое гетто? В этом отношении очевидно прослеживаются два устойчивых стереотипа, которые, на первый взгляд, можно назвать крайними – “канцелярский” и “народнический”.

С давних времен существует определенная мифология Церкви как абсолютно изолированной от окружающего мира священной иерархии, которая тем более церковна, чем более она изолирована. В этой мифологии Церковь – это не то, что должно наступать на “мир сей”, а то, куда нужно бежать от “мира сего”. Функции провинциального монастыря здесь проецируются на всю Церковь, на каждый столичный приход, так что само крещение, сам вход в церковную ограду воспринимается как посвящение в монашество и уход в затвор. Земная иерархия здесь выступает в качестве прямого продолжения Небесной иерархии – почти по св.Дионисию Ареопагиту, только понятому совершенно извращенным образом, корректнее говоря, неоплатонически, в чем самого автора “Ареопагитик” подозревали многие секулярные исследователи. Иерархия чинов здесь воспринимается как иерархия святости, так что священник должен быть святее диакона, а епископ святее священника. Архиепископы, таким образом, это вообще летающие в поднебесье ангелы, а уж сам Патриарх – фигура просто трансцендентная: его не должно быть видно и слышно, он только иногда может спускаться на грешную землю, где потусторонним голосом будет транслировать Божественное Откровение и возвращаться обратно: “патриарх без тела”, “патриарх-в-духе”. Очевидная всем “святость” самого Патриарха необходима по причине совершенно реальной – поскольку именно от его неотмирности зависит неотмирность всего клира. Сама церковная иерархия здесь представляется мистической вертикалью, обеспечивающей необходимый поток Божественных энергий сверху вниз, почему каждый священник должен постоянно излучать тяжелое психофизическое напряжение, а уж сам Патриарх вообще находиться в исключительном созерцании, иначе весь “энергопоток” обнаружит сбой.

Самое интересное, что когда носителям подобной картины мира напоминаешь о том, что это чистой воды язычество, похожее на какие-нибудь восточные мифы о никому “не видимом императоре”, от телодвижений которого зависит смена времен года, то многие из них с этим охотно соглашаются – если сам царь должен быть невидимым аватарой получеловеческого происхождения, то уж о Патриархе и говорить нечего: о самом его существовании нужно только догадываться. Так советский человек с трудом догадывался о существовании в СССР какого-то Патриарха, а если и догадывался, то с еще большим трудом вспоминал его “священное имя”, открыть которое могли для себя только посвященные. Это патриарх “спящий”, “болящий”, “отдыхающий”, “созерцающий”, “патриарх-молитвенник”; патриарх, который – “молится”, и трогать его нельзя. Как же тогда обеспечить реальное церковное управление, ведь этой народной мифологии должна отвечать хоть какая-то посюсторонняя реальность? Разумеется, тихо, негласно, “без лишних проблем”, путем обычной, традиционной бюрократии. Сам Патриарх может прекрасно знать, что он совсем “не в духе” и “тоже человек”, но легитимность его невидимой власти должна быть обеспечена архетипами коллективного бессознательного. Патриарх-чиновник, патриарх-канцелярист идеально соответствует таким архетипам, его образ весьма отвечает ожиданиям либеральных медиа: “патриарх-бюрократ”, “патриарх-хозяйственник”, “знающий свое дело”, “управляющий делами”, человек серьезный, смурной, немногословный, “молчит – значит умный”. И хотя ни одной его проповеди никто никогда не слышал, а если и слышал, то не запомнил, “ничего плохого про него сказать нельзя” – потому что про него вообще ничего сказать нельзя. Так ведь никому и не нужно, чтобы о нем кто-то что-то говорил: чем спокойней, тем стабильней. “Скромный человек”. “А проповеди ваши никому не нужны, в Библии и так все написано”. “Смиряйтесь”.

Такому пониманию Церкви, основательно укрепившемуся в синодальную эпоху, когда на месте Патриарха был “обер-прокурор”, и еще более закрепившемуся в советское время, издавна противополагается иная мифология “истиннонародной Церкви”, где только и может осуществиться “настоящая народная соборность”. Должен признать, что если образ Церкви как “духовного изолятора” был во многом навязан секулярной политикой государства, то идея Церкви как аморфной реальности, растворенной в народном бытии, имеет своим истоком извращенное понимание сугубо православной, догматической концепции действия Святого Духа, о чем необходимо сказать подробнее.


Обратная крайность “восточного протестантизма ”

Как мы помним, основное догматическое противоречие Православия с западным католицизмом сводится к различному пониманию отношения Божественных Лиц в Святой Троице, с тех времен, когда католики ввели в православный Символ Веры формулу Filioque – об исхождении Святого Духа “и от Сына”. Православие справедливо воспротивилось этому нарушению Символа Веры, поскольку Filioque низводит Святого Духа до функционального отношения между Отцом и Сыном, в то время как Дух – это Личность Господа, равная Личности Отца и Личности Сына. Православные напомнили тем самым, что Божественная Троица – это Три Лица, обладающие общей Божественной природой, а не одна Божественная природа, обладающая Тремя Лицами. Католики на это часто возражают, что своей формулой Filioque они хотели закрепить внутреннее единство Святой Троицы и подчеркнуть значение Сына-Логоса, Основателя Церкви. И хотя само Filioque однозначно стало лжедогматом, определившим католицизм как ересь, желание исповедать Единого Господа можно только приветствовать. Правда самой мотивации “филиоквизма” состояла в том, что действия всех Трех Лиц Божественной Троицы, по определению, – троичны, то есть согласованы в предвечном Божественном совете, и никакой “автономии” у Них быть не может. И нужно признать относительную правду западных критиков восточного Православия, когда в излишнем “пневматоцентризме” православного Востока они усматривают крен в другую сторону. Если католики фактически унизили значение Святого Духа, то среди православных “от обратного” наблюдалась тенденция “освободить” действие Святого Духа от иерархии Логоса, так что сама Церковь стала пониматься исключительно как “Церковь Святого Духа”, как будто бы назло католическому “логоцентризму”.

Полицентрическая система Православных Церквей и относительная свобода в канонических вопросах на местах полностью гармонировали с этой опасной тенденцией, так что со временем возникло ложное противопоставление: у католиков – строгость, иерархия, порядок, а у нас – свобода, анархия, хаос. И как в случае мифа о “Церкви-изоляторе”, эта мифология “Церкви без границ” тоже многим – очень нравится. Так вслед за малоосмысленными рефренами о том, что “Дух Божий дышит, где хочет” полностью размывается представление о клире и мире; о церковной иерархии; о том, где заканчивается догматическое богословие и начинается отсебятина; где – Православие, а где – то, что мы называем этим словом. Так в неосознанной борьбе с крайностями католицизма мы впадаем в обратную крайность откровенного “русского протестантизма”, о чем очень точно писал В.Лосский: “Известная среда русской церковной общественности в епископах Церкви хочет видеть только сакраментальное значение, предоставляя им лишь пышные архиерейские службы и лишая епископское сословие всякого административного значения. Всякий акт власти со стороны епископа будет восприниматься как «католическая тенденция», поскольку существует в русской церковной среде протестантское восприятие Церкви, Ее иерархии и церковной власти”. Пренебрежение к статусу церковной власти, которую когда выгодно вспоминают, а когда не выгодно забывают, является “ярким выражением этого нового восточного протестантизма, основывающегося на безответственном применении неопределенного, туманного, бесформенного понятия «соборности», введенного славянофилами в русскую религиозно-философскую литературу” (В.Лосский). В этой туманной перспективе понятие церковного Собора как единства догматического сознания подменяется мифом о том, что “народ” является последней инстанции в решении всех церковных вопросов, в том числе догматических. Опасность этой “народнической” крайности дает себя знать на каждом шагу. Ведь это не идея народа, воспитанного культурой Церкви, а идея Церкви, поглощенной стихией народа. Отсутствие границ у этой Церкви призвано не воцерковить окружающий хаос, а пустить этот хаос в себя. Так происходит не воцерковление субкультур, а субкультурация самой Церкви.


Альтернатива: тишина

Каков же образ идеального Патриарха должен соответствовать такому, стихийно-демократическому пониманию Церкви? Это образ неустроенного “патриарха-странника”, “патриарха-бомжа”, “простого батюшки”, “не-мудрствующего”, “блаженного”, который “завсегда с народом”, разделяет все его мифы и “никого не напрягает”, “не разъезжает в мерседесах”, а “как все” в шлепанцах ходит на рынок, и “без всякой охраны”. Приговаривают некоторые: “как Иерусалимский Патриарх”. Правда, вся паства Иерусалимского Патриарха составляет 170 тысяч человек, что примерно равняется населению одного московского района с одним приходом, но об этом как-то не догадываются. “Патриарх-народник” вполне отвечает ожиданиям церковной демократии: он истинный “несятжатель”, “ему ничего не надо”, его “молитвенный вид” говорит сам за себя, его еле слышный, нарочито архаичный говорок никого не раздражает. Его очень любит народ, о чем свидетельствуют многие его фотографии в окружении бабушек, дедушек, собачек и кошечек – “истинно духовный авторитет” – не то, что “все эти”.

Несмотря на то, что оппозиция между “патриархом-канцеляристом” и “патриархом-странником” весьма очевидна, у них есть одно общее качество, они – “тихие”, “смиренные”, “не высовываются”, они оба отвечают архетипу “Тишайшего Патриарха”. В этой тишине сходятся все крайности бюрократической “Церкви-изолятора” и демократической “Церкви-без-границ” – и там, и здесь Церковь аннулирует свою субъектность. И там, и здесь Церкви – нет, как не может быть того, кто ничего не хочет. И та, и другая Церковь тебя не трогает, и ты ее не трогаешь. На идее слабой Церкви идеально сходятся все антицерковные крайности: мотивация здесь неважна, важен правильный вывод: “слабость” как ценность. Слабость Церкви – ее ущербность, пассивность, отсталость, неадекватность, бедность, малочисленность, неповоротливость и т. п. – всё это становится ценностью, и как извне навязывается церковному народу, так и усваивается самим народом как единственно возможное “православное” отношение к реальности. Любой грех здесь может быть прощен, но только не один – успешность, которую кто-то осмеливается считать достоинством. И именно это достоинство не могут простить одному из кандидатов в Предстоятели Русской Церкви – нынешнему Патриаршему Местоблюстителю, Митрополиту Смоленскому и Калининградскому Кириллу.


Человек Церкви

Митрополит Кирилл – уникальная фигура не только церковной, но и всей российской политики. Уникальность человека – это значит его несравнимость, отличительность, “необщее выражение лица”. Чем же, прежде всего, отличается Митрополит Кирилл? Непривычным для многих пониманием Церкви не как изолятора для маргиналов, а как лучшей части общества, которая должна наступать на этот мир, а не бежать от него. Именно этим он раздражает как прямых врагов Церкви вовне, так и тех самых маргиналов внутри, которые очень боятся любой – реальной церковной активности. Активность – это значит воля к жизни и воля к делу, движение, развитие, постоянная духовная, интеллектуальная и физическая работа, в которой, естественно, могут быть и ошибки, но именно эта активность позволяет их исправлять. Вообще, для того, чтобы не было ошибок, просчетов, провалов, “профанации”, для этого есть только одна абсолютная панацея – это не делать ничего: “сидеть и не вылезать”. Именно таким должен был бы быть идеальный кандидат в “Тишайшие Патриархи”: кандидат без биографии. Не таков Митрополит Кирилл, единственный из архиереев, имя которого известно практически всем.

Однако, как мы помним, в широко распространенной мифологии “тишайшей Церкви” идея активного архиерея воспринимается, в лучшем случае, как сугубо “западная ересь”. Активный архиерей, а тем более, Митрополит, а тем более, Патриарх, своими излишними телодвижениями нарушает тот самый “энергопоток”, от чего погода становится хуже и гриб в лесу идет совсем уже не тот. Между тем, подобное восприятие, как это всегда бывает, связано с элементарным незнанием основ православной традиции. Дело в том, что Земная иерархия Церкви знает только три чина – диакона, пресвитера и епископа, которые имеют реальное отличие в степени благодатных даров. Следовательно, на епископе заканчивается реальная сакральная иерархия Земной Церкви. Что касается Митрополита, то это не священный чин, а титул первого среди равных епископов, обусловленный чисто социальной, а заочно, и чисто политической необходимостью – управлять множеством епископий из одной метрополии, то есть столицы региона (в древности – провинции Римской империи).

Таким образом, сам Митрополит может быть сколько угодно отрешенным от повседневной жизни человеком, перманентно созерцающим нетварный свет, но в его митрополитские обязанности входит нечто иное – эффективно управлять регионом, обеспечивать правильное взаимодействие Церкви и государства на его территории, естественно, в интересах самой Церкви. Когда же речь идет о титуле Патриарха, первом по чести среди всех митрополитов, то его социально-политические функции увеличиваются в геометрической прогрессии. Как сам титул Митрополита возник в связи с необходимостью управлять огромными региональными епархиями, так и титул Патриарха возник тогда, когда возникли крупнейшие Поместные Церкви, можно сказать, “континентального” масштаба. Стоит ли в связи с этим напоминать о том, что Московский Патриархат возглавляет Церковь, масштабы которой занимают бОльшую часть всей православной ойкумены? Следовательно, если епископ славен своей необычайной скромностью и молитвенностью, то это говорит о нем только как о хорошем христианине – для того, чтобы быть Патриархом, этих качеств совсем недостаточно. Поэтому идея “тишайшего Патриарха” противоречит самому смыслу Патриаршества, а вслед за ним и смыслу существования Земной Церкви.

Конечно, беспрецедентная работоспособность сегодняшнего Местоблюстителя связана совсем не с тем, что он правильно понял обязанности Митрополита, здесь обратная зависимость – сначала человек захотел осознанно служить Церкви, а только потом получил соответствующие должности. Хотя противники Местоблюстителя всячески любят выставлять этаким “светским человеком”, на самом деле вся жизнь Митрополита Кирилла – это жизнь человека Церкви и в Церкви.

Владыка Кирилл (Гундяев Владимир Михайлович) родился в 1946 году в Ленинграде, его отец и дед были священниками, о чем сам владыка подробно рассказывал: “Господь благословил мне появиться на свет и воспитываться в семействе с твердыми православными устоями. Священниками были и мой отец, и мой дед, причем отец принял священный сан раньше, чем дед. А дед был настоящим исповедником веры и провел многие годы в тюрьмах, лагерях и ссылках. <...> Отец мой, главный механик оборонного предприятия в Ленинграде, вырос глубоко верующим человеком. До войны он был репрессирован, тоже был исповедником, сидел на Колыме, потом строил укрепления во время обороны Ленинграда. В годы войны был военпредом на Горьковском заводе и принимал танки Т-34 перед их отправкой на фронт. Уже после войны, в 1947 году пришел к митрополиту Ленинградскому и попросил благословения на иерейское служение, стал священником”. Таков изначальный генезис владыки Кирилла: “Видя пример деда и отца, я в детстве рос в убеждении, что и мне предстоит пострадать за веру, готовил себя к этой судьбе. Я не был пионером, не вступал в комсомол, больше всего боялся стать соглашателем. Но не стал и диссидентом. Прежде всего потому, что всегда любил свою страну и свой народ. И в советское время я считал, что нельзя делать ничего такого, что могло бы повредить единству народа и пагубно отразиться на судьбе страны”.

Вопреки всем обстоятельствам он смог пройти все этапы восхождения будущего Патриаршего Местоблюстителя: в 23 года он стал иеромонахом, в 24 года окончил Ленинградскую Духовную Академию и стал кандидатом богословия, в 25 лет – архимандритом, в 28 лет – ректором Ленинградской Духовной Академии, в 30 лет – епископом Выборгским и заместителем Патриаршего экзарха Западной Европы, в 32 года – заместителем председателя ОВСЦ, в 38 лет – архиепископом Смоленским, в 43 года – председателем ОВЦС и постоянным членом Священного Синода, в 45 лет – Митрополитом… Вдумываясь в эту биографию, понимаешь вдруг, что отношение к владыке Кириллу связано вовсе не с какими-то концептуальными предпочтениями, а с чисто психологическими установками. Кого такая биография восхищает и вдохновляет, тот всегда буде его сторонником, кого же она ужасает и вызывает зависть – только того она настраивает против него. И сегодня это заметно наиболее ясно: вокруг фигуры Митрополита Кирилла объединяются люди вовсе не по каким-то политическим, идеологическим или богословским критериям, а только по элементарному желанию работать в Церкви и работать с Церковью. Это обстоятельство объясняет очень многое.


Иерарх, которого слышно

Подобно тому как государственная власть часто ассоциируется с Кремлем и его многочисленными башнями, подобно этому церковную власть можно представить в виде большого монастыря со своими башнями и башенками. Каждая “башня” отвечает за свою сферу церковной деятельности, каждая из них должна привлекать народ к сотрудничеству с Церковью в целом. Но, к сожалению, из должного еще не следует сущее, и потому не будем говорить о том, как работают иные “башни”. Скажем о том, о чем знают все – Митрополит Кирилл открыт ко всем, он открыт к диалогу с самыми разными представителями нашего общества, он сам приходит к ним с предложением этого диалога. И опять же, это связано не с тем, что он глава Отдела Внешних Церковных Связей, здесь обратная зависимость – он уже был открыт к людям, и поэтому он сделал из ОВЦС тот известнейший центр церковно-политических отношений, о котором сегодня знают все более-менее активные люди. Поэтому вы можете быть “либералом” или “консерватором”, “экуменистом” или “фундаменталистом”, “модернистом” или “традиционалистом”, но если вы хотите, чтобы ваши идеи были услышаны церковным руководством, чтобы у вас возникло ощущение полноправного, активного члена Церкви, вы будете обречены на встречу с владыкой Кириллом. Кто из других кандидатов может обнадежить на такой диалог? Поэтому сегодня активные миряне и священники, искренне желающие работать на благо Церкви, на самом деле не видят перед собой никакой альтернативы. Как правильно сказал по этому поводу диакон Андрей Кураев, выбирать можно между двумя словами, но нельзя выбирать между словом и молчанием. Выбирать можно между двумя позициями, но не между позицией и ее отсутствием. И именно это – главная причина успеха владыки Кирилла.

Перечислять важнейшие достижения владыки Кирилла, а точнее говоря, достижения нашей Церкви, которые были бы невозможны без его прямой инициативы, можно очень долго. Вспомним самые главные – это и ежегодная работа “Всемирного Русского Народного Собора”, и триумфальные миссионерские поездки Русской Церкви по всему миру, и утверждение таких документов как “Основа социальной концепции РПЦ” (2000 г.) и “Декларация о правах и достоинстве человека РПЦ” (2007 г.). Это официальные документы Московского Патриархата, а ведь они же фактически являются программой самого Митрополита Кирилла, и в этом смысле невозможно себе представить успехи Русской Церкви последних двадцати лет без его наглядного участия. Вас интересует программа Митрополита Кирилла? – вот она, это программа нашей Церкви. И надо признать, что покойный Патриарх Алексий II хорошо понимал это и потому всячески опирался на Митрополита Кирилла при принятии наиболее важных решений. Когда сегодня некоторые журналисты и справа, и слева пытаются представить владыку Кирилла чуть ли не как совершенно автономную фигуру в Церкви, чуть ли не как “светского диссидента”, это свидетельствует только о том, что они вообще ничего не понимают в церковной жизни. Владыка Кирилл был инициатором многих церковных проектов, но ни один из них не мог бы состояться без прямого благословения и контроля со стороны выше стоящих иерархов, и церковной власти в целом. Сколь же циничной представляется сегодня попытка некоторых критиков Церкви “справа” развести образ Патриарха Алексия II и Митрополита Кирилла, как будто эти люди последние двадцать лет не работали друг с другом почти ежедневно. Но поскольку его активность была совершенно беспрецедентной, то в восприятии внешнего мира вся деятельность Церкви стала отождествляться с его линией, так что все внутрицерковные проблемы наши либеральные СМИ тоже стали вешать на него, даже если он не имел к ним никакого отношения.


Проповедник Свободы и Ответственности

Если же говорить о содержательной специфике программы Митрополита Кирилла, то она как раз очень хорошо прослеживается во таких церковных документах как “Основа социальной концепции РПЦ” и “Декларация о правах и достоинстве человека РПЦ”, а также подробно комментируется в его многочисленных выступлениях и интервью. В последнее время журналисты любят составлять своеобразные дайджесты его выступлений, и что интересно – владыка отвечает на любой вопрос и имеет свою точку зрения по любому поводу. Кто еще из кандидатов на Патриарший престол может предложить такую же подборку своих ответов? Так вот, если обозначить основную концептуальную линию Митрополита Кирилла, то можно точно сказать, что она основана на гармонии двух известных христианских ценностей – Свободы и Ответственности. На первый взгляд это кажется банальностью, хотя кто сказал, что лучше быть оригинальным, чем быть в Истине? Но на самом деле к этому идеалу многие наши интеллектуалы движутся всю жизнь, сквозь тернии безумных исканий и катастроф. Об этом писали наиболее трезвые русские мыслители, именно этому идеалу был посвящен сборник “Вехи”, столетие которого мы отмечаем именно в этом, 2009 году. И сегодня мы видим, что наша страна постепенно выходит на путь органического баланса этих ценностей, ведь что такое идеология Путина и Медведева как не просвещенный, “свободный консерватизм”? Сама “Единая Россия” уже пытается формулировать свою программу в этих терминах. Но, к сожалению, этот, все более проявленный мейнстрим нашей светской политической жизни все-таки выглядит как вынужденный компромисс между партиями “либералов” и “государственников”, и лишен необходимого онтологического основания. И вот именно такое, реальное мировоззренческое основание дает ему владыка Кирилл, и не потому, что это его личная выдумка, а потому что это прямая проекция христианской аксиологии в светскую политику. Именно в Христианстве ценности Свободы и Ответственности не противоречат друг другу, а остаются аспектами одного-единого существования сознательной человеческой Личности. Отсюда уникальная “Декларация о правах и достоинстве человека”. Таким образом, Церковь в лице владыки Кирилла придает этой светской идеологии путинско-медведевского мейнстрима безупречную целостность и непротиворечивость, основанную не на чьих-то произвольных фантазиях, а на твердой религиозной почве, породившей всю традиционную европейскую культуру. И сегодня напоминание об этой взаимообусловленности Свободы и Ответственности актуально не только для “светского общества”, но и для самой церковной среды. Ведь кто у нас сегодня в Церкви обычно считается “консерватором”? – тот, для кого ценности Порядка, Традиции, Ответственности всегда будут выше ценности Свободы, так что такого “консерватора” несложно представить в компании каких-нибудь фашистов и сталинистов, потому что любая тирания будет для него предпочтительнее современного либерального общества. А кто у нас считается либералом? – тот, для кого ценность Свободы всегда будет выше ценностей Порядка, Традиции, Ответственности, так что такого “либерала” несложно представить в компании каких-нибудь анархистов-безбожников и борцов за права “сексуальных меньшинств”, лишь бы его не заподозрили в излишнем фундаментализме. В этой ситуации линия Митрополита Кирилла – это не какой-нибудь теплохладный успокоительный центризм, который присущ как раз “тишайшему” образу архиерея, а само Православие, в его чистых ценностных основаниях. Поэтому не стоит удивляться, что те, для кого абстрактный консерватизм важнее Православия, всегда будут упрекать владыку Кирилла в том, что он – “либерал”, равно и наоборот, для кого абстрактная свобода важнее Православия, тот всегда будет упрекать его в том, что он – “фундаменталист”. Такова судьба всех, кто в мире крайностей и аномалий хочет сохранить здравомыслие, да еще и осмеливается призывать к этому здравомыслию всех остальных.


Миссионер № 1

Каким бы открытым не был архиерей, и какие бы правильные идеи он не исповедовал, всё это может оставаться лишь его личными достоинствами, если эти идеи он не несет с собой в мир – не просто “за пределы церковной ограды”, а как можно дальше этих пределов. Не будем говорить о епископах, “спустимся на этаж ниже” и вспомним обычных иереев. В нашей Церкви сегодня достаточно священников-интеллектуалов, имеющих оригинальные представления по самым разным вопросам и достаточно открытых для тех, кто готов их слушать. Но то ли обычная лень, то ли еще более обычный снобизм не позволяет им не ждать, когда к ним придут, а самим идти и стучаться в чужие двери. Отсюда их интересные начинания заканчиваются на их собственных приходах, формируя своеобразные “ high church ” для местных интеллигентов. А когда такая “ high church ” начинает замыкаться на самой себе, то уже нет никаких гарантий, что завтра она не превратиться в секту. Много у нас сейчас таких “ high church ”, где местные гуру формируют у своей немногочисленной паствы иллюзию элитарности и полное пренебрежение к окружающему миру, “с его выборами президента и патриарха”.

Надо ли говорить о том, что главное отличие Митрополита Кирилла – это не только его уникальная открытость и политическое здравомыслие, но и его желание распространять влияние Русской Церкви во всей стране и по всему миру. И это, конечно, не личная прихоть владыки – это естественное следование последней заповеди Христа: “идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари” (Мк 16:15).

О необходимости миссионерства у нас до сих пор идут споры так, как будто универсальный смысл Христианства и призыв Самого Христа вообще можно оспаривать. И если сегодня некоторые священники только задумываются о том, когда же и куда же направить свою миссию, владыка Кирилл занимался этим всю жизнь – еще в те времена, когда Русская Церковь и мечтать не могла о каком-то зарубежном влиянии. В этом отношении история легендарного Отдела Внешних Церковных Связей еще ждет своего Зонару. Достаточно вспомнить хотя бы недавнюю миссию Русской Церкви в Латинской Америке и Южной Африке – ведь это же не просто турне по зарубежным приходам, это открытие Вселенского Православия народам, которые о нем ничего не знают. Нужно ли говорить о том, что такая – вселенская миссия Русской Церкви это вместе с тем и расширение планетарного влияния самой России, от которого наша страна никуда не денется, если хочет оставаться Россией, а не сворачиваться в этнографический заповедник. Но если императив миссионерской экспансии обязателен для всех иереев, более того – для всех христиан вообще, то его направление каждый выбирает для себя сам, и в этом плане миссионерский размах Митрополита Кирилла не знает равных. Кто заставляет нести миссию Русской Церкви в Парагвай и ЮАР? Кто заставляет выступать на конкурсе “Имя России” с именем св.Александра Невского и победить на нем? Кто заставляет вместо того, чтобы отмалчиваться во время Местоблюстительства выступать на каждом богослужении с яркими и запоминающимися проповедями? Никто. Это личный свободный выбор верного служителя Русской Церкви, осознавшего ее вселенскую миссию и свою личную ответственность за ее исполнение. Только о таком Педстоятеле может мечтать любая Церковь во все времена. А наша Церковь в наше время – тем более. Противники Митрополита Кирилла прекрасно понимают, что если победит не он, а какой-то другой, самый “тишайший” кандидат, для Церкви это будет означать как раз великие потрясения. Ибо не может быть большей катастрофы для церковного корабля, чем полный штиль и отказ плыть дальше. И уж точно как великие потрясения это будет воспринято всеми аницерковными СМИ, которые с удовольствиям обвинят Русскую Церковь в “ генетической ” неспособности стать сильной. Перефразируя Столыпина, остается только сказать: им нужны великие потрясения, нам нужна – Великая Церковь.


Статья опубликована в "WIN. RU"  Часть 1, Часть 2







А.Малер

Круг замкнулся


А.Лидов
Византийский
миф и
европейская
идентичность


игумен
Серапион
(Митько)

Предыстория
Катехона

Секция XX Рождественских образовательных чтений "Соотношение науки и веры" 25.01.2012

Встреча с богословом Александром Дворкиным
26.12.2011

Встреча с публицистом Сергеем Худиевым
25.11.2011



Презентация книги
Аркадия Малера 
"Константин Великий"
3.06.2011



Семинар СИНФО
"Почему религии нет места в современных СМИ?"
12.04.2011




Первый пленум
Межсоборного присутствия.
28.01.2011
.



Встреча
с Нелли Мотрошиловой,
зав. Историко-философского отдела ИФ РАН
8.04.2010



Научный семинар экспертной группы «Соотношение
науки и веры» Комиссии Межсоборного присутствия
по вопросам богословия.
ИФ РАН
25.03.2010



Первое заседание Комиссии Межсоборного присутствия по вопросам богословия. ОВЦС. 24.02.2010



Первое пленарное заседание Синодальной Библейско-богословской комиссии в новом составе. ОВЦС.
8.12.2009



Встреча
с Алексеем Козыревым, историком русской философии, зам.декана философского факульета МГУ
19.06.2009



Встреча
с Модестом Колеровым, историком русской философии, редактором информагенства Regnum
30.05.2008



Встреча
с Петром Резвых, историком немецкой классической философии, доцентом Кафедры истории философии РУДН
28.03.2008




Встреча с Азой
Алибековной
Тахо-Годи.
Ноябрь 2007



Встреча
с Алексеем Лидовым,
византологом,
главой Центра восточно-христианской культуры.
29.06.2007



Встреча Клуба "Катехон"
с иерархами РПЦЗ, посвященная воссоединению Русской Церкви.
18.05.2007